Сколько живут в регионах России и почему

Наведите на регион или коснитесь его — покажем цифры. Переключатель над картой меняет пол: у мужчин разрыв вдвое больше, чем у женщин, и это первая подсказка о причинах.

У мужчин крайние точки — Ингушетия с 76,1 года и Чукотка с 60,9. Пятнадцать лет разницы внутри одного государства, с одним законодательством, одной системой здравоохранения и общим бюджетом обязательного медицинского страхования.

У женщин разброс заметно уже: от 80,8 в Дагестане до 71,9 в Тыве, то есть около девяти лет. Уже здесь видно, что дело не в чём-то, что действует на всех одинаково: если бы разницу задавали климат или доступность больниц, женщины страдали бы так же сильно.

Мы взяли обеспеченность врачами — число врачей всех специальностей на 10 000 населения, показатель Росстата, — и сопоставили с продолжительностью жизни мужчин по 83 регионам, для которых есть оба числа.

Коэффициент корреляции получился −0,02. Это статистический ноль: связи нет ни положительной, ни отрицательной. Знание того, сколько в регионе врачей на душу населения, не даёт вообще ничего для предсказания того, сколько там живут.

Обратный пример столь же красноречив. В Ингушетии 46,1 врача на 10 000 — ниже среднего по стране, — и первое место по продолжительности жизни мужчин.

Это не значит, что медицина не важна. Это значит другое: различия в обеспеченности врачами между российскими регионами не объясняют различий в продолжительности жизни. Там, где смертность высокая, она складывается из причин, до которых система здравоохранения просто не успевает: травмы, отравления, убийства, самоубийства.

Корреляция продолжительности жизни мужчин со среднедушевым денежным доходом — −0,06. Снова ноль, и снова с едва заметным минусом.

Причина такого результата видна на карте. Самые доходные регионы России — северные и добывающие: Чукотка, Магаданская область, Ямало-Ненецкий и Ненецкий округа. Там высокие зарплаты, тяжёлый климат, вахтовый уклад и высокая мужская смертность. А в верхней части рейтинга по продолжительности жизни стоят республики Северного Кавказа, где доходы одни из самых низких в стране: в Ингушетии среднедушевой доход около 20 тысяч рублей в месяц.

Два противоположных механизма гасят друг друга, и суммарная связь оказывается нулевой. Это хороший пример того, почему одну цифру корреляции нельзя читать как «фактор не важен»: он может быть важен, но по-разному в разных частях страны.

Корреляция с продолжительностью жизни мужчин — −0,56, с женской — −0,48. По меркам региональной статистики это много: единственный из трёх проверенных показателей, который действительно различает регионы.

Крайние точки те же, что и в рейтинге долголетия, только перевёрнутые. На Чукотке под наблюдением состоят 3 782 человека на 100 000 — почти четыре процента населения. В Ингушетии — 8 человек на 100 000, в четыреста семьдесят раз меньше.

Ровно так же выглядит и разрыв между полами. Если бы регионы различались климатом или доступностью больниц, мужчины и женщины теряли бы примерно поровну. Но у мужчин разброс между регионами — пятнадцать лет, у женщин — девять. Избыточная смертность в проблемных регионах — прежде всего мужская, а мужская сверхсмертность в России традиционно связана с внешними причинами и алкоголем.

Мы сопоставили каждую причину с продолжительностью жизни мужчин. Одна выделяется настолько, что перекрывает всё проверенное раньше.

Внешние причины дают −0,82. Это сильнее, чем связь с алкоголизмом, сильнее, чем со смертностью вообще, и несопоставимо с числом врачей. Травмы, отравления, убийства и самоубийства убивают молодых, а каждая смерть в тридцать лет отнимает у средней продолжительности жизни в разы больше, чем смерть в восемьдесят.

С онкологией всё интереснее, и здесь легко ошибиться. Сама по себе смертность от новообразований связана с продолжительностью жизни отрицательно, −0,57. Но это ловушка: в регионах-лидерах население моложе, и от «возрастных» причин там умирают реже просто потому, что до них не доживают.

Проверяется это просто. Считаем не уровень смертности, а долю причины в общей смертности — тогда возрастная структура почти перестаёт мешать. Картина переворачивается:

Нагляднее всего это видно на четырёх регионах:

Честный вопрос к такому разбору — не выбраны ли причины так, чтобы вышел нужный ответ. Проверяется это счётом: перечисленные классы покрывают 78,5% всех смертей. Оставшийся 21% — «прочие причины», куда попадает всё, что не отнесено к крупным классам, включая старость без уточнённого диагноза.

Это не мелочь, и вот что важно: чтобы «прочее» перевернуло картину, оно должно было бы распределяться между регионами обратно внешним причинам, а таких оснований нет.

⚠ ВИЧ выкинут из разбора намеренно. В наборе Росстата по этому классу за 2022 год пригодные значения есть лишь у пяти регионов из восьмидесяти пяти, у остальных стоят служебные заглушки. Считать по ним корреляцию бессмысленно, поэтому строки с ВИЧ в таблицах выше нет.

В Тыве больше четверти всех смертей — травмы, отравления и насилие. В Москве это каждая восемнадцатая смерть. Именно здесь, а не в онкологии, кардиологии или числе врачей, и лежит разрыв между регионами.

Проверить это можно прямо на графике выше: переключите его на «Внешние причины» — точки выстроятся почти в линию, чего не было ни с врачами, ни с доходами.

Первое. Ожидаемая продолжительность жизни — не прогноз. Это свойство текущей таблицы смертности: сколько прожил бы человек, если бы всю жизнь сталкивался с сегодняшними возрастными рисками. Родившийся сегодня в Чукотском округе почти наверняка проживёт дольше 60,9 года: риски меняются.

Второе. Малые регионы шумят. Чем меньше население, тем сильнее случайные колебания. У чукотских женщин оценка по одному году металась в диапазоне от минус девяти до плюс двух с половиной лет относительно среднего по стране. Именно поэтому здесь всё усреднено за пять лет — иначе рейтинг переставлялся бы каждый год без всякой связи с реальностью.

Третье. Кавказские данные оспариваются. Продолжительность жизни считается делением числа смертей на численность населения. Если знаменатель завышен, результат выходит слишком хорошим. Демограф Алексей Ракша оценивал фактическое население Ингушетии примерно в 330 тысяч человек против официальных 515 тысяч; исследователи писали и о «мёртвых душах» по итогам переписи. Насколько это искажает именно продолжительность жизни, точно не установлено, но верхние строчки рейтинга стоит читать с этой поправкой.

Четвёртое. Заболеваемость разрыв тоже не объясняет. Мы проверили и её — регистрируемую заболеваемость по шестнадцати классам болезней. Связь почти везде слабая, а у болезней системы кровообращения она равна +0,02, то есть ровно ноль. Заметнее прочих только травмы и отравления (−0,42) и болезни органов дыхания (−0,43) — и первое снова указывает на внешние причины. Вывод неудобный, но последовательный: регионы различаются не тем, сколько людей болеет, а тем, сколько умирает не от болезней.

Пятое. Корреляция не равна причине. Связь с алкоголизмом сильная, но из неё не следует, что достаточно закрыть наркологический учёт, чтобы люди стали жить дольше. Скорее и продолжительность жизни, и учтённый алкоголизм — следствия чего-то более общего: структуры занятости, уклада, отдалённости, состава населения по возрасту.

Россия в этом списке на 73,2 года — рядом с Казахстаном и Украиной. Но интереснее не место, а устройство отставания.

Российские женщины отстают от японских на 9,2 года. Российские мужчины — на 13,5. Женская продолжительность жизни в России (78,0) примерно на уровне Польши и Турции, а мужская (68,2) — ниже, чем в Индии.

Разрыв между полами и оказывается лучшим индикатором. В Швеции он 3,0 года, в Норвегии 3,1, в Швейцарии 3,3. В России — 9,8, в Беларуси 10,0, в Армении 9,0, в Латвии 8,9. Биология даёт женщинам преимущество в три-четыре года; всё, что сверх того, — это надбавка за мужской образ жизни и мужскую смертность от внешних причин.

Есть распространённое возражение: в рейтингах наверху страны, где люди доживают до старости больными, и высокая продолжительность жизни там куплена годами немощи. ВОЗ считает и такой показатель — ожидаемую продолжительность здоровой жизни. Разница между ним и обычным и есть годы, прожитые в болезни.

Возражение не подтверждается. Доля жизни, прожитая в плохом здоровье, почти одинакова у всех: от 11,4% в Китае до 16,1% в США, в среднем 13,5%. У России 13,0%, у Японии 12,9% — разницы нет.

А главное — отставание никуда не девается, если считать только здоровые годы. У России их 63,7, у Японии 73,6. Те же почти десять лет, что и по общей продолжительности. Версия «мы умираем раньше, зато здоровыми» статистикой не подтверждается: мы теряем и те, и другие годы примерно поровну.

Любопытно, что больше всех лет в болезни проводят американцы — 12,7 года, шестая часть жизни. Долголетие и здоровое долголетие это всё-таки разные вещи, но различаются они куда меньше, чем принято думать.

Получается, что вопрос «почему в России живут меньше» на девять десятых сводится к вопросу «почему в России так рано умирают мужчины». И ответ на него один и тот же и для страны в целом, и для разрыва между Ингушетией и Чукоткой.

Региональная статистика описывает население, а не человека. Житель Чукотки, который не пьёт, занимается спортом и проходит диспансеризацию, не имеет никакого отношения к цифре 60,9: она сложена в основном из чужих ранних смертей.

Но у региона есть и собственный вклад — в наш калькулятор он заложен именно так, как показано выше: отдельной поправкой, отличающейся по возрасту, потому что разрыв между регионами сжимается к старости. У московских мужчин преимущество составляет 6,8 года при рождении и 4,8 года в 65 лет.

Сложите его с полом, возрастом и привычками — и получите оценку, которая относится к вам, а не к среднему жителю субъекта федерации.